Незаконченный портрет

Утреннее сентябрьское солнце белым шаром выплывало из-за школьного забора. Высокий клён за окном приветливо и беззаботно помахивал Пашке желтыми ладонями, забрасывал в класс охапки золотистого света, которые пятнами бродили по стенам, партам и лицам, заставляли жмуриться и чихать.

Вот уже неделю Пашка рисует лицо. Это Симка – Серафима Немкова. Она на соседнем ряду и чуть позади, поэтому приходится то и дело оглядываться, чтобы схватить, как говорит отец, натуру. Пашка заворожено всматривается, ему хочется унести в своей памяти на последнюю страницу школьной тетради сразу весь Симкин образ, а он, светлый и чистый, тут же пугливо тает перед глазами на белом линованном листе.

Это началось с первого дня занятий после летних каникул — Сима Немкова проходила мимо него к своей парте, её коса розовым бантиком скользнула по Пашкиной щеке… Всё было бы ничего, но сосед по парте Мишка Косынкин в тот день не пришел в школу, Пашке не у кого было попросить карандаш и листок бумаги, чтобы записать расписание уроков, и он повернулся назад к Тане Вяткиной.  Но увидел её, Симку, и загляделся — прошедшее лето сделало её какой-то загадочной, другой.

Таня была запаслива и всегда выручала, она вынула из портфеля карандаш и целую тетрадь.

— Завтра вернешь мне такую же.

Он кивнул и еще раз глянул на Симку, и… карандаш сам запросился в руку.

Поначалу тонкие линии легкими касаниями ложились на бумагу одна за другой. Но слишком часто и долго смотреть на Симку нельзя, очень уж не хотелось попадаться ей на глаза. Как только она поднимала лицо от своей тетради, Пашка отворачивался или притворялся, будто смотрит куда-то мимо неё в класс. Но вдруг она лишь на мгновение поймала его изучающий взгляд, и черты её лица сделались неуловимы — они быстро таяли в памяти, как знаки на песке  от набегающих волн.   

33Однако за эти дни многое  осталось на тетрадном листе — линии открытого высокого лба и пряди волос на нём, витые струи широкой косы, спадающей через плечо вперед, мягкие волны бровей и нос, и тонкие слегка упрямые губы. И потому Пашкино сердце с каждым днём все сильнее и громче радостно билось под рубахой. Оставалось дорисовать только глаза.

Сегодня Пашке приходилось прятаться еще и от въедливых взглядов учительницы русского языка Нины Петровны. Её влажные, покрасневшие от простуды глаза пытались разгадать причину его вертлявости,  они пронизывающе замирали и округлялись, а густые брови все выше подымались горкой к морщинам на лбу. Все чаще и чаще Нина Петрова тихо сморкалась в платок, проходила по классу — и стояла у Пашкиной парты.

Он успевал переворачивать тетрадь, склонялся над нею, и коряво писал задания. Два раза за урок Нина Петровна вызывала его к доске. Пашка терялся и мямлил. Класс посмеивался, что-то ему подсказывал, мел крошился и сыпался на коричневый пол под ногами

Симка не смеялась —  заостренные худые плечи, обтянутые белой пушистой блузкой, держали гордо выпрямленной её фигурку Снежной Королевы, а глаза светились голубизной и порой слегка опускались.

Наконец Нина Петровна села за свой стол. 

— Сегодня, вы напишите сочинение на тему:  «Как прошло моё лето». Даю десять минут, как раз до конца урока. Пишите разборчиво, чтобы я могла прочитать. Павел Дольский, это особенно относится к тебе.  — Брови Нины Петровны изогнулись вверх, — Да-да… Это я тебе говорю.

Класс зашуршал. Нина Петровна опять поднялась, медленно обошла ряды, остановилась возле Пашки, протянула руку к тетради:

— Давай, давай… — глянула на последнюю страницу, — Надо делом заниматься. Пиши сочинение.

 Пашкино лицо обдало жаром. Листья клёна испуганно трепетали за окном.

«Лето было как лето, но были и дажди. Я и отец ездили на рыбалку, на протоку. Он поймал ерша и окуня, а я пискаря. Дул сильный ветер. Кливало плохо. Часто хадил купатся на речку. Всё!».

Рявкнул звонок. Класс вздрогнул. Застучали крышки парт. Класс опустел. Понурый Пашка сунул тетрадь в портфель…

—Нет-нет, Паша, сочинение сдай на проверку… пожалуйста.

— Я мало написал…

— Ну и что? Я видела,.. вот и проверю.

— А можно в другой раз?

— Па-ша-а… В твоей тетради нет ничего дурного. Рисунок хороший. Обещаю, никому не покажу. Если б ты написал имя, вот тогда… Может, ты маму свою рисовал… Кстати, похожа. 

Пашка сдался.

В коридоре на перемене между уроками Пашкины глаза сами собой отыскивали Симку. Пашка продолжал в уме рисовать её.

  Звонок – и снова Пашка за партой у своего окна. По школьному двору бродил старый пёс. Щенком, неказистого и косолапого, его подбросили к сторожу в кочегарку. Прижился. Когда-то был весь черный и лохматый; теперь на боках его  пестрели широкие проплешины и клочьями свисала шерсть. Он  поглядывал  пустыми глазами на стайки воробьев,  порой подымал голову, внюхивался в осенний солнечный свет.

Математичка опаздывала… По классу торпедой пролетел бумажный самолет. В стекло окна врезался и прилип жеваный катышек. Послышался и сразу смолк едкий смешок Женьки Овчарова из дальнего угла за спиной — в класс вошли завуч Валентина Ивановна и следом за ней неизвестный никому щуплый очкарик в сером наутюженном костюме.

— Ребята, знакомьтесь, это наш новый учитель физики и астрономии. Зовут его Юрий Александрович. Теперь ваше расписание уроков немного изменится, оно уже висит на стенде возле моего кабинета. Сегодня же и перепишите? Всё понятно?

— Да-а-а… — зашумела галёрка. — А что, будем звезды изучать?

— Нет. Пока физику. Астрономию в десятом.

— У-у-у… Мы хотим звезды.

— Всё! Тихо. — Валентина Ивановна помахала кому-то пальцем и ушла.

Белый воротник рубахи, затянутый синим галстуком, подпирал горло нового учителя, и, казалось, от этого его голос был такой тихий и хриплый.  

— Будем знакомиться сейчас, по списку, или постепенно в ходе уроков?

— Сейчас!.. — взревел Женька. Как и других учителей в начале года после каникул, он уже пытался сбить с толку и нового учителя.

— Да нет, дружище… — сквозь толстые кругляшки очков огромные глаза физика бесцветно вглядывались в задние ряды парт. — Уроков физики у вас не было уже целую неделю, программа большая, а нам еще придется обновить прежний материал. Времени мало… Кстати, с тебя и начнем. Как твои имя-фамилия?

— Евгений Овчаров, — выпалил Женька.

— Вот, и хорошо… А теперь скажи, Евгений, как в целом устроен атом?

— Ну… атом… это атом, — голос Женьки потускнел. У Женьки была особенность, от любого  заданного ему вопроса, он вмиг краснел, и ему требовалось время прийти в себя. Для этого у него была своя уловка – он задавал встречные вопросы. — А что.. гхым-гхым… звезды тоже… из атомов?

— А ты как думаешь?  

Пашка оглянулся. Потное красное лицо Женьки мигало белыми ресницами, как у ошпаренного рака, вынутого из кастрюли.

Физик оказался не промах…

— Что ж, ладно, — Юрий Александрович поднялся, отодвинул стул к доске. — Сделаем так, сейчас каждый из вас по очереди будет отвечать на этот мой вопрос, пока прозвучит что-то вразумительное. — Он прохаживался вдоль первых парт  от окна к двери. Но, казалось, думал о чем-то очень далеком, своём.

Симка не стала ждать, — У атома есть ядро. Вокруг ядра летают электроны.

— Вот-вот, — Юрий Александрович радостно ткнул пальцем в ее сторону. — Как тебя звать?

Волна гордости за неё и, почему-то, стыда за себя, с головой накрыла Пашку. В прошлом учебном году им что-то говорили про атом, а что, он уже и забыл.

Пёс за окном лежал в цветах клумбы у забора. Его шерсть подымалась от ветра, глаза всматривались куда-то в небо, где обычно в солнечные дни кругами парил коршун.

— Астрономия, это наука о звездах, — вдруг сказал физик,— Мы смотрим в ночное небо и вроде бы видим звезды, а на самом деле многих уже нет. Погасли… А их свет все еще идёт к нам… миллиарды лет. В общем так, кому интересна астрономия,  завтра в субботу к десяти вечера приходите на школьный двор. Буду ждать. В кабинете физики всё ещё идёт ремонт, поэтому наши занятия будут пока проходить здесь. Но там, в лаборатории, я кое-что нашел…

— Что? — ухнули с задних парт.

— А догадайтесь.

— Это не че-е-стно…

— Приходите, и узнаете, — физик захлопнул классный журнал и ушел.

В мастерскую художника сельского дома культуры  постучали. В проём двери заглянула директор.

В сплошь заставленной комнате с высокого потолка свисала на проводе яркая лампа. Пашкин отец с кистью в руке сутулился над низким широким столом. Нижняя его губа была поджата в рот, высунутый кончик языка слегка подрагивал на ней от напряжения, глаза щурились — вот только-только он принялся выводить синей гуашью букву на новой афише.

— Виктор Миронович, пройдите ко мне, там из школы звонят, просят вас… О, боже мой, как у вас тут накурено!.. 

— Прямо сейчас?.. Срочно?

— Учительница русского… что-то там про вашего Пашу.

— Да? — Он мельком глянул в сторону директора. Это её «что-то» означало «почти всё». — Что он там мог натворить…

— Трубка лежит у меня на столе, — она тихо прикрыла дверь.

— Да-да, сей-ча-а-с… — Уже пару месяцев он просит провести к нему телефон. Работы невпроворот, а ты бегай туда-сюда… или такие вот, бесконечные постукивания да подглядывания в дверь. — «Эх, цивилизация-я!…», — с грустью подумал он.

— Дольский слушает!.. Очень срочно?.. Желательно сегодня? Хм… Да, вы хоть намекните, о чем пойдет речь. Что-то серьезное?.. Нет?.. Так, может, вы с моей женой поговорите?.. Со мной?.. Ладно, после пяти подойду.

— Что там? — обширный бюст директорши упирался в руки сложенные на столе.

«Какое тебе дело, небось уже в курсах», — подумал он, театрально повел бровями и поджал губы — мол, понятия не имею.

— Присядьте на секундочку, — не глядя на него, она указала рукой на стул, — Я очень прошу вас, выпивать в другом месте… Не в мастерской.

Он шмыгнул носом и обвел глазами потолок, — «Ну вот, настучали!».

В школе, на втором этаже его ждали.

— О, теперь буду знать, какой у Паши папа, а то всё мама да мама, проходите в класс, присаживайтесь вот сюда, — Нина Петровна провела его к Пашкиной парте. — Тут сидит ваш сын. — Она протянула тетрадь, — Там… на последней странице.

— Рисунок?

— Да.

— И что?

— Не знаю, как на других уроках, а у меня ваш Паша занимается только этим. А вот здесь… — Она взяла тетрадь и открыла на сочинении, — Смотрите, какой почерк и… сплошные ошибки.

— У меня тоже был почерк не ахти, а ошибки… Ну что ж, получит пистон.

— Это результат рассеянности и невнимательности. А я знаю, он может писать гораздо лучше.

— Тем более, получит.

— Пистон, как вы говорите, не поможет. Все дело в рисунке, Виктор Миронович.

— И кто это?

— Серафима Немкова… Ученица нашего класса. Занимается в клубе современного танца, в нашем ДК. Ваш Паша, как бы это сказать…

— Запал на неё, что ли?

— Ну… что-то вроде этого.

— Вспомнил я её… Видел… Но ведь это нормально. Все мы когда-то на кого-то западали.

— Он не занимается на уроках, понимаете? Пишет, как попало, ошибки, каракули…   

— Зато набросок… очень даже ничего. Похожа… Симпатичная девчушка, красивое личико, правильные черты, можно сказать, благородные… А глаза!.. Ну?.. Как об этом написать?

— Похоже, вы не слышите меня.

— Да всё я слышу… Ну, влюбился. Бывает. Голову ему, что ли оторвать? Глаза выколоть?

— Зачем говорить такие ужасные вещи? Я знаю семью этой девочки и семью мальчика, с которым она уже встречается.

— Это тот, с которым она танцует? И который ее потом на «Волге» увозит?

Нина Петровна кивнула.

— Так какой он мальчик? Считай, мужик уже…

— Ну, не мужик… он всего лишь недавно из армии пришел. Кстати, это сын директора нашего дома культуры.

— Ух ты!..

— Я бы не хотела, чтобы ваш Паша получил душевную травму. Он слишком впечатлительный мальчик… Вы мужчина, и только вы сможете как-то направить его в другое русло…

— И что я ему скажу? Он еще… пацан.

— Ну… все-таки пятнадцатый год пошел, не такой уж и маленький… Найдите нужные слова, поговорите.

— Слова?..

По дороге домой Виктор Миронович свернул в проулок к берегу речки. Там, на краю обрыва, он присел на однажды обсиженный им березовый пень, закурил.

«Впечатлительный…».

Года два назад случилась история:

«Слушай, — сказала жена Альбина, — Надо что-то делать… Вот, нашла в кровати под подушкой у Пашки. — В её руке трепетала маленькая копия старинной гравюры Марии Медичи… — Он всё спрашивает у меня, как её звать, да где она живет. Я забрала.  Плакал, рыдал… Пришлось дать валерьянку. Мне это не нравитс30851176я. На, спрячь куда-нибудь».

Ситуация разрулилась неожиданно быстро.  

— Паша, иди сюда!.. Это я нашел у тебя…— Пашка сник, разрумянился, дернулся убегать. — Стой-стой, дружок… Ты знаешь, кто она?

— Нет.

— Её звали Мария… она оч-ч-ень давно умерла, лет двести назад… Её уже давно нет.

— Умерла?

— Да.

В тот же вечер померкла и бесследно угасла первая Пашкина любовь.

Виктор Миронович озяб. Картинки детства и предвоенной молодости мелькали в уме: окрестности Свердловска, закаты и рассветы на реке Чусовой, крики радости, летавшие над водой от берега к берегу… дворовые драки и уличные бои… вокальный кружок… свой детский мольберт, кисти и масляные краски в мастерской у художника-отца… первый портрет… натурщица…

То была девчонка с соседней улицы — верткая, говорливая и глазастая… Изводила, не умела позировать. Кое-как согласилась… И вдруг куда-то исчезла. Остался лишь её набросок углём. И он искал её… Маялся. Она никак не шла из головы.

— Похоже, сын, ты заболел, — Однажды сказал ему отец. Он любил рисовать пейзажи и часто напевал с мольбертом и кистью в руках у холста.

— Есть одна забавная ария, — сказал он, — Тебе уже почти семнадцать, надеюсь, поймешь. Послушай-ка:

«Мы из ро-о-да бедных Азров, па-а-люби-ив, мы у-умира-а-ем!..».

 И вдруг, почти скороговоркой спросил, — Как ты думаешь, почему Азры умирали?

— Не знаю.

— Потому что были из рода демонов, нелюди, очень похожие на людей. Влюбляться в людей могли, а жить с ними — нет…  Влюблялись по-зверски намертво… Ум у них был, а разума не было,  чувствами не владели. Полюбит и умирает с тоски…

— И причём здесь Азры?

— При том… Ты любишь, а тебя не любят. Ты ищешь, а от тебя убегают. Ты раскрываешься, а тебе врут… Непонятки!? Как тут не сойти с ума? И как жить? Безнадежность — опасная вещь.

— И как тогда?..

— Для того и дан разум, чтобы понять это «как». Безумие начинается, когда ты видишь только то, что хочешь видеть… когда желания не совпадают с возможностями. Иллюзии и желания — они в уме, а возможности, — развел руки, — здесь, на земле.  

Разгоряченный, отец продолжал философствовать, одна его рука метнулась вверх, другая вниз, — Человек странное существо. Он и здесь и там одновременно. Держись середины. — А любовь?.. Это когда оба сходят с ума. Резонанс, созвучность… интерес… магнитное притяжение… Многие умы сломали голову об эту стену И только один очень умный сказал, что это погоня за самим собой. Познавая другого — познаёшь себя. 

— А если тот другой не идет навстречу?

— Значит, он уже притянулся к кому-то другому. Что тут гадать?.. Скажешь, что делать?.. — Он ткнул себя пальцем в грудь, — Уйти в середину. Открыть новую страницу учебника. Ты ведь не из рода Азров… Правда, есть одно «но». Пока не прочтешь страницу до конца, другая может не открыться. Это как у меня с картинами. Набросков бывает много, валяются порой годами где попало, и дела до них нет. Но если встал за станок и положил хоть один мазок, то холст уже не отпустит.

В синеве сумерек растворялись дома и край речного обрыва у самых ног. Внизу  меркла и уходила в сиреневое  марево широкая ложбина, заросшая черемухой. Виктор Миронович облокотился на колени, поджал кулаками подбородок.

Ему пока не удалось найти середины, и чем-то он был похож на тех Азров, свободный художник и гордый мечтатель — влюбился, женился… С Альбиной, как вскоре  оказалось, они были разные. И он пил…  И уже несколько раз,  она куда-нибудь уезжала от него с сыном, а он находил… Грозился убить, если что-то с кем-то… Узнавал, что у нее никого нет, что «одна» — клялся в трезвости, возвращался и снова пил. И в этом, как он часто говорил, паршивом селе, они очутились по той же причине. Не отпускал он Альбину…

В темноте ночи он вошел во двор, замер у окна. В доме Альбина хлопотала со стряпнёй у печки. Пашка читал за столом. В глубине дома, в спальне у двери висел в рамке незаконченный портрет жены. Виктор Миронович  начал писать его маслом в первый год совместной жизни. Какие-то черты её лица всё время ускользали. И у неё никогда не было времени спокойно посидеть в одной позе хотя бы час. Её прическа из скрученных волос, скрепленных шпильками на затылке, выглядела несуразной шишкой, — в картине он заменил её меховой шапкой. Альбина сетовала, что на себя не похожа… Работа откладывалась. 

Черное небо сияло и переливалось огнями. Учитель физики на школьном дворе стоял возле треноги с черной трубой, окруженный радостными криками, — Ура! Телескоп… Телескоп!

 Это гомонил  и суетился Женька. — Что ж вы не сказали, что будет телескоп? Вот, Ванька, дундук… Я его звал-звал, а он: «холодно, да холодно»… А так бы он точно пришел.

Женька пришел первым из четверых собравшихся и потому с полным правом крикнул Пашке прямо в лицо, — Я первый!

Юрий Александрович снял крышку с объектива и колпачок с окуляра, — Сначала посмотрим на Луну, вон она, какая… яркая. А потом на Сатурн, на Марс… — Ну, кто там назвался «первым», подходи.

Женька прильнул к тубусу, — Луна! Ха-ха-а!.. Вот, здорово!.. А почему она так быстро уходит в сторону?

— Потому что не стоит на месте, а теперь стала еще ближе и, кажется, что бежит быстрее. Двигай телескоп вслед за ней… — Физик поднял воротник пальто, спрятал в нем подбородок, а руки в карманы. — Ну, как оно, друг наш Женька? Что видишь? — Он ежился и дрожал.

— Посмотрел, дай и другим! — возмутилась Танька.

— Да, щас-щас… Ё-моё!.. Где там луноход-то?

— Ты чо, совсем? — Танька крутнула пальцем у Женькиного виска, — Он же маленький… Ну, хватит, дай посмотреть!

— Да, на-на… — Женька резко отпрянул от телескопа, повернулся к Пашке, крепко стиснул ручищами. — Первый раз… понимаешь!

— Все мы в первый раз, — пробурчала Танька у трубы. Её щека выглядывала из-за шарфа.

Симку больше интересовал Сатурн — она дождалась своей очереди. И её  никто не торопил. Возбужденный Женька, как рыжий кот, молча, мягко скакал кругами в новой красной кожанке. Иногда он отходил в сторону, прятал голову от учителя и от всех в полах расстегнутой куртки, курил папиросы. Учитель поглядывал на него, задумчиво потирал запотевшие очки.

 На улице у школьного сквера развернулась машина, скрипнули тормоза. Яркий свет фар прошелся по школьным окнам, клумбам и потух. В салоне зажегся свет. Симка подняла голову от трубы телескопа, глянула в ту сторону Худощавый, светловолосый незнакомец поёрзал, устраиваясь в кресле машины, развернул газету, принялся читать. Пашкино сердце неожиданно стукнуло в груди и остановилось, пустотой наполнилось горло, перехватило дыхание. Так бывало порой дома, в ожидании отца, в предчувствии очередного их скандала с матерью, или когда ночью вдруг дребезжало окно от пьяных шлепков ладонью по стеклу.

Пришла и Пашкина очередь. Лик Луны с кратерами и морщинами, погружался в тень. Казалось сейчас, кто-то выйдет из той тени и помашет рукой.

Послышались удаляющиеся шаги. Это Таня и Симка направлялись в сторону машины.

— Всем, пока!.. — Крикнула Танька, — Юрий Александрович, до свидания.

Коченеющий физик глубоко кивнул на прощанье.

— Ну что, ребята, кто из вас поможет отнести в школу телескоп?

— Я! – крикнул Женька. — Эй, Дольский, что застыл, как пень, смотри поскорее, и хвабэ… Мы тут уже задубели. — Он приятельски жался к физику и так же, как тот, прятал руки в карманах.

— Пусть смотрит, — сказал физик, — не торопи.

Пашка видел, как Симка открыла переднюю дверь машины, а Танька юркнула на заднее сидение. Заскрежетал стартер двигателя, машина тронулась — А где Сатурн? — спросил он. Глаза его растерянно скользили по сиянию звезд.

Юрий Александрович вгляделся в небо, прищурился, отвел телескоп в сторону от Луны, нацелился, — На, Павел, смотри.

Пашка прижался к стеклу… Ему захотелось туда, к оранжевому шарику Сатурна в кольце. Он уже ощущал себя там, в далекой тоскливой черноте.

Неделю спустя яркий воскресный день играл оконными ставнями на ветру, и те бились на крючках. Пашка проснулся от их стука и поскрипывания. Пахло жареными пирогами с капустой и чем-то еще, очень знакомым. Он встал, набросил одеяло на плечи.

Посреди кухни стояла тренога с портретом матери, снятым со стены и вынутым из рамы. Сама она сидела у стола – позировала. Отец выглядывал из-за треноги, всматривался в её лицо, и голова его снова пряталась за холстом.

— В кастрюле на печке суп, наливай, — сказала она.

— Сиди ты ровно, сиди — вскрикнул отец, — Поест, куда он денется. И вообще, дайте мне сегодня хоть немного поработать!..

Мать мученически улыбнулась, повела бровями, — За десять лет, пока ты не брался за портрет, я уже состарилась. Пусть бы оставался, какой есть.

— Не надо было говорить, что не похожа.

— Я из-за шапки… У меня ведь такой никогда не было.

— Дело не в шапке, мать, сиди ровно.

Пашка отказался от супа, навёл чаю и ел пироги. Пахло масляными красками, выдавленными из тюбиков на фанерный столик деревянной треноги.  — Сегодня вечером сходим ко мне на работу, сказал отец Пашке.

— Пусть поест, — вставила мать. Позируя, она сидела к отцу в полу анфас, как на портрете, и смотрела куда-то далеко в окно. Быть может, она вспоминала времена, когда Пашки еще не было, и когда работа над её портретом вдруг прерывалась на выходы в город и гуляния под дождем; и порой они, как дети, прятались от всех на последнем ряду темного кинозала, и боязливо оглядывались при белых вспышках на экране. Она едва заметно улыбалась. Её ладони мирно лежали у колена.

Шесть вечера. В мастерской дома культуры отец включил свет, скинул пиджак и повесил на гвоздь, принялся разводить водой подсохшую гуашь. — Если хочешь, порисуй что-нибудь. Я не долго…  Допишу афишу и пойдем. Можешь пока и в зале посидеть, там сейчас репетиция танцоров.

В доме культуры Пашка бывал не первый раз. И если крутили кино, то он поднимался в кинопроекторную к дяде Васе, приятелю отца, и   оттуда смотрел  через квадратное окошко на экран.

На репетицию танцоров Пашке не хотелось, он вышел на улицу и за решеткой ограды дома культуры он сразу увидел ту самую «Волгу», на которой уехали со школьного двора Танька и Симка. В животе шевельнулась пустота. И Пашка решил пойти в зал.

Сцена освещалась двумя светильниками с верхних балконов. В зрительном зале на последнем ряду, где уселся Пашка, было почти темно. Там, на сцене он сразу увидел Симку. В черных трико и футболке, она вращалась и ловко перебирала ногами по зеленому полу, а когда подпрыгивала и вскидывала руки, походила на ласточку.

Несколько женщин и мужчин стояли вдоль белого экрана, наблюдали за ней в ожидании своей очереди. Спиной к залу на краю сцены стоял парень в белом спортивном костюме. Он слегка пританцовывал на месте, издали были видны и  поблескивали его надраенные кремом черные туфли.

— А теперь, дама и кавалер, — Руководитель кружка дала знак Симке и парню, — вместе пройдите этот фрагмент танца еще раз. А потом и все остальные, точно так же, за ними… Разберитесь по парам… Симуля, ты сегодня молодец!

Пашка сник. Он сидел на последнем ряду, вжимался в спинку кресла, всматривался в лица. На бледном Симкином лице слегка розовели щеки. Парень подхватил её за талию. И они, то кружились, то пробегали замысловатой дорожкой… Холодные Пашкины ладони повлажнели, сжались в кулаки. Он тихо вышел из зала, спустился в фойе.      

— Что, Паша, скучаешь? — темное в морщинах старенькое лицо вахтерши выглядывало из-за очков. — Записался бы в танцевальный… Видел, как Симка с Лешкой бразильское танго выплясывают?

«Лешка?…», — Пашкино сердце сжималось и замирало, — «Лешка…».

В мастерской у отца он уселся на скрипучий бутафорский стул с высокой резной спинкой. Отец оглянулся:

— Надо его на клей посадить. Не ёрзай.

— А когда мы домой пойдем?

— Осталось уже немного… Пара штрихов… Что там на сцене?

Пашка молчал.

— Чтобы нарисовать глаза человека, Паша, надо его понять. Чем дышит, чего хочет…     Ты знаешь, где она живёт? — неожиданно спросил отец.

— Кто?

— Кто-кто… Она… Подойди к ней как-нибудь вечерком, предложи погулять.

— Зачем?

— Ну вот, зачем-зачем… — Отец разогнул спину над афишей, — Чтобы понять… Сегодня и сходи… или завтра, сразу послу уроков. Предложи погулять.

Отец не знал, что Пашка уже приходил к Симке.

Первый раз — сразу после того, как физик и Женька скрылись с телескопом за входной школьной дверью. Стараясь не стучать ботинками по дощатому тротуару, он дошел почти до самого её дома и замер столбом — у ворот в полу тьме стояла машина. Внутри горел свет. Парень со сцены, «кавалер», о чем-то смешном рассказывал Симке, беззвучно хохотал и размахивал руками. Смеялась и она, и совсем не была похожа на ту себя, в классе, тихую Снежную королеву. Пашка не знал, зачем и почему всё еще стоит и смотрит на них. Но вдруг «кавалер» перестал смеяться, завел мотор, нагнулся к Симке и поцеловал в щеку. А потом включились фары.

Пашка испуганно отвернулся. Ему не хотелось оказаться замеченным, но и уходить тоже. За его спиной хлопнула дверца «Волги». Машина тронулась и быстро унеслась, обдав Пашку яркой вспышкой. Он вновь повернул лицо в сторону Симкиного дома — она стояла и укоризненно смотрела на него, а потом ушла. Захваченный врасплох, Паша еще долго трясся в темноте от нахлынувшего холода и дрожи.  

 В эту пятницу он еще раз приходил к дому Симки. Тому была причина. В понедельник Пашка обнаружил, что парта, за которой она сидела, была пуста. Этому не было никакого объяснения. Но уже в среду он увидел, как она вышла на переменку в школьный коридор из другого класса, из восьмого «Б». И он подошел к ней.

— Здравствуй.

Симка кивнула.

— Можно, я провожу тебя домой?

— Зачем?

— Просто так… Поговорим.

— Меня не надо провожать, Паша… Не хочу.

И все же в пятницу он дождался её после уроков. Симка и Танька Вяткина вместе вышли из школьного двора.

Танька вскинула брови, — О, Симчик, тебя ждут. Я побежала…

— Та-а-нь!..

— Ну что, Тань?.. У меня дела. Паша-а, пока! — Танька весело подмигнула Пашке.

Симка стиснула и без того тонкие губы, вихрем прошла мимо Пашки. Её каблуки спешно чеканили асфальт. Он шёл следом. Догонять не было смысла. Ведь ему сказали «нет».  Он просто шёл и шёл, пусто поглядывал на серое небо, на улицу и на удаляющуюся Симку. И когда её фигурка скрылась в переулок, вдруг расслабился, спешить было некуда. «Я просто прогуляюсь,  — мысленно говорил он самому себе и Симке, — Просто так…».

Сумерки опустились незаметно. Предночной ветер шелестел сухими листьями на тополях. Яркая уличная лампа на столбе у дороги качалась, и в желтом пятне её света, казалось, раскачивались ворота Симкиного дома и окна с резными ставнями, и край дощатого тротуара.

Пашка остановился у её дома, повернулся к горящим окнам, прижался к штакетнику. За стеклами оранжево светились плотные шторы.  В окне напротив появлялась и пропадала Симкина тень. И было хорошо, что его, Пашку, никто не видит. Он стоял, ни о чем не думал, и смотрел.   

Вдруг тень остановилась. Штора раздвинулась. Темный овал Симкиного лица прижался к стеклу и тут же исчез. Пашка отпрянул от забора и хотел убежать, но… убегать уже было поздно. Да и от кого? Он ведь не сделал  ничего плохого.

 Неожиданно во всех окнах погас свет. И теперь шторы освещались уличной лампой.  На одном из окон штора осторожно отошла в сторону. Кто-то крадучись смотрел на Пашку, но уже не Симка.

А вскоре за воротами во дворе скрипнула дверь, и уличная калитка распахнулась. В сторону Пашки, ковыляя, приблизилась старушка в фуфайке, с шалью, впопыхах наброшенной  на голову.

— Шел бы ты, милок, домой… А?.. Стоишь тута, пужашь… спать не даёшь. А?.. Ты кого ждешь-то?

— Хотел с Симой поговорить, — выдавил Пашка.

— С Симкой? О-о-о!.. Так ведь спит она ужо, спит,.. ага… Ужо спит. — Седые пряди ее волос топорщились на ветру из-под шали. — Ты иди, родной, иди… Не выйдет Симка…

Пашка покорно кивнул.

— Вот и молодец… — Перед калиткой во двор она оглянулась, — Беда с вами… Ой, беда.

Пора было уходить, но Пашка всё стоял. Теперь он смотрел вверх, где сквозь редеющие облака начинали поблескивать звезды. Ветер затихал. И уже не пробирала звенящая дрожь. Откуда-то издалека доносился сладкий запах дыма растопленной печи… И вдруг Пашкина грудь будто распахнулась и наполнилась легкой радостью… Он закрыл глаза, и увидел себя, летящим над облаками к звездам. Его распирала неведомая радость… он стремительно куда-то летел и смеялся, как никогда еще в своей жизни.

Отец оценивающе глянул на готовую афишу, потер руки, — Всё! Уходим. Завтра рванём на рыбалку.

Над крыльцом дома культуры нависала ночь. Отец закурил.

 — Осень… — прошептал он и шумно вдохнул в себя остывающий сумрак, — Ты, Паш, все же сходил бы к ней… Как говорил твой дед Мирон, начатую картину, надо дорисовать, а кашу… доесть.

— Уже ходил.

— Да-а-а?.. Надо ж так!.. И, что грустишь?

— Да так… 

— Не грусти… Люди гоняются только за теми, кто их чему-то должен научить… Тоска и грусть… признак того, что они никогда не буду рядом с нами. Кстати…  Ты знаешь, кто такие Азры?

— Кто?

Отец обнял рукой Пашку.

 — О-о-о!.. Ты не знаешь, кто такие Азры?!

2014 г.  

Рассказ.  Автор — Сергей Викторович Сутоцкий

 

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

Добавить комментарий