%d1%81умерки. Моя тётка Катя и я тянем санки по мёрзлой, бугристой Люстдорфской дороге. На санках – хлеб, обмененный тёткой у знакомой в Люстдорфе. Поодаль от дороги вижу одинокое обгорелое строение. Тётка говорит мне, что неделю тому назад в нём сжигали евреев.

В переулке – румыны. Ведут облаву на евреев. Мы стоим на террасе, куда конвойные выводят семью еврея Сироты. Их – семеро. Все они голубоглазые и светловолосые. Кто-то из соседей говорит, обращаясь к конвойным: «Они не евреи». А отец Сирота – громко и спокойно: «Нет – мы евреи».

Канун 42 года. Нам, ребятам, хочется праздника, хочется новогодней ёлки. Мы знаем, что на территории санатория Дзержинского растут хорошие ёлочки. Пробираемся туда вечером. Нашли подходящую, изготовились рубить. И вдруг видим – на расстоянии нескольких шагов от нас стоит немец с автоматом. Боже, как мы оттуда катились. Я уже ощущала на себе сзади прицел автомата. Но выстрела не было. Дрожа от пережитого испуга, мы, молча, разбегаемся по домам.

Мороз и солнце. И много снега. И так всю зиму. Никакой страх не может удержать нас дома. Мы на лыжах весь день. Возвращаемся мокрые от частых падений, голодные, усталые, но очень довольные. Такой зимы в Одессе ни до 41/42, ни после не помню.

Морозы ниже 20º. Дворникам дан приказ: евреев в ворота их домов не впускать. Утром у ворот – окоченевшие трупы.

Начало весны 43 года. К нам зашла дворничиха Маруся, чтобы предупредить маму. Она сказала: «От нас требуют списки семей коммунистов и комсомольцев. Я не хочу брать грех на душу, вам лучше отсюда уехать». Мы нашли себе пристанище на ул. Морозлиевской в пустующем доме сотрудников НКВД (!).

Возобновил работу Молочный завод, откуда папа ушел на фронт. Друзья помогли маме устроиться охранницей. Стоит она на вахте у ворот, шаркает от холода ногами. А под ногами обнаруживается соль, а чуть поодаль – куча бочек из-под мороженого. Всё это лежит в снегу и в грязи, сваленным ещё с довоенного времени.

Эти бочки и эта соль дали нам пропитание. В обеденный перерыв мама на спине тащит бочку домой (наше новое жилище всего в нескольких кварталах от завода), а утром до работы, она тащит бочку на Привоз знакомой торговке. Соль отмываем от грязи и выпариваем на плите и туда же – на Привоз.

Здание бывшей школы у Соборной площади. Вокруг много людей. Все взволнованы. Оказывается, в школе – сотни согнанных с Украины юношей и девушек. Их отправляют в Германию. Из окон на верёвках опускаются и поднимаются корзинки: стоящие внизу наполняют их чем-то съестным.

Декабрь 43-го года. Во дворе стоит большая немецкая фура. Она доверху загружена печками-буржуйками, оконным стеклом и прочими материалами. Это немцы вселяются в наш дом и по-немецки благоустраиваются. Дают нам два дня на выселение. Мы с мамой, под дождем, идем на поиски нового жилья. Нашли. Но в окнах нет стёкол. Два дня спустя, когда солдаты пришли нас выселять, я им на своём плохом немецком сказал о стёклах. Они выдали нам одно стекло и один кусок фанеры. Погрузили в свой грузовик наши пожитки и перевезли нас на новое место жительства.

Молзавод продолжает работать. Мама теперь занята на кухне. В обеденный перерыв она приносит нам с братом бидончик с фасолевым супом – наше дневное пропитание.

Наши бомбят порт. Бомбы иногда падают на соседние с портом улицы. Я иду вверх по Греческой улице, где только что слышались разрывы бомб. Прохожу мимо лежащего на тротуаре трупа женщины. Вокруг идёт, с виду, обычная городская жизнь.

Плохо с водой. Находим её за несколько кварталов от дома – в глубоком подвале разбомбленного дома, почти у самой Соборной площади. Длинная очередь, потому что вода едва течёт из трубы в стене.

Начало апреля. В городе не видно румынских солдат – их сменили немцы. По ночам на улицах движение тяжёлой военной техники: танки, грузовики.

Под самым нашим окном крытая повозка с красным крестом. У повозки возится немец. Орудует щёткой – метёт, чистит. Деловито и сноровисто укладывает ящички, коробочки. Должно быть фельдшер. Собирается в дорогу дальнюю.

Немецкие солдаты выглядят совсем по-другому, не так, как в 41/42 гг. Много пожилых и совсем юных. У нас во дворе немолодой немец разговаривает с жильцами. Говорит, что он архитектор и всё повторяет: «Hitler caput».

Опять, как в октябре 41-го, на воротах немецкий приказ «Не высовываться». Маме на заводе выдали последнюю зарплату и буханку хлеба. Отпустили – «впредь до…».

8 апреля. Холодно, временами дождь со снегом. Через щель в закрытых воротах мы наблюдаем, как немецкие солдаты с чёрно-красными повязками на рукавах шинелей, выносят из машины плоские серые ящики и опускают их в подвал соседнего дома – подвал Дворца железнодорожника. «Это взрывчатка», – говорит кто-то. Мы весь день ждали взрыва, но его нет, кто-то успел обезвредить ящики.

Вечером 8 апреля: горит хлебозавод. Он — в квартале от нашего дома, на Ришельевской улице. Немцы жгут зерно. Едкий дым. Всполохи пламени.

А за час до этого, солдат стучался в нашу дверь, предлагая купить маленькую буханочку только что испеченного хлеба.

Ночью, на деревянной лестнице, грохот тяжёлых солдатских сапог. Мы с мамой сидим, сжавшись, – «хотя бы пронесло». Шаги затихли у нашей двери. Стук. Я через дверь, по-немецки, мол: «здесь больные, моя мама и мой маленький брат». Тот, кто за дверью, отвечает что-то. Я понимаю его слова: «Das war ein Spob» (это была шутка) и отвечаю, не раздумывая «Das war ein schlechtes Spab». С тревогой жду реакции на «schlechtes» (дурная, плохая). Но шаги удаляются. Мы с мамой переводим дыхание.

Глубокой ночью над городом летает самолёт. В мертвой тишине слышу разрывы бомб где-то вдали от нашего дома. Слышу, как мама тяжело переводит дыхание: «Пронесло».

9 апреля, днём, к нам вбегает моя подружка Маша. Кричит: «Скорей закрывайте дверь, за мной – два пьяных кубанца». Поздно! Один из них – уже на пороге. Я стою у стола, рядом – Машка, братик – в кроватке (он болеет), над ним – мама. Кубанец (он в черной смушковой кубанке) с пьяной ухмылкой приближается ко мне. Хватает за руку. Я, с отвращением, скорее инстинктивно, кричу: «Пошёл вон, дурак!».

А дальше я вижу все как бы со стороны: я прижата к шкафу, надо мной – обнаженный клинок и мама. Она повисла на руке, держащей клинок. Вижу её синие губы, слышу её крик и крик Валерки. На меня дышит пьяный рот, изрыгающий матерную брань. Я молчу, я почему-то спокойна. Шок.

Слышу, кубанец – маме: «Ну, ладно, мать. У меня тоже осталась мать, а не то, я бы эту…». В то же мгновение в дверях появляется второй. Зовёт: «Пошли». «Да, пошли», отвечает первый, а то нас здесь дураками обзывают». «Кто?» взъярился вошедший. И сцена с клинком повторяется. Но второй, менее пьяный, успевает оттянуть напарника. Грязно, ругаясь, они уходят. На маму страшно смотреть. Валерик и Машка плачут. Я медленно прихожу в себя.

Немцы покинули Дворец железнодорожников. Туда, на склад, устремились жильцы нашего дома. И моя мама тоже. Вынесла оттуда круглое гипсовое изображение эмблемы Советского Союза и счастливая, возбужденная, принесла его домой. Спрятала под кроватью.

%d1%81%d0%bb%d0%b5%d0%b4%d1%83%d1%8e%d1%89%d0%b8%d0%b9%d0%bf%d1%80%d0%b5%d0%b4%d1%8b%d0%b4%d1%83%d1%89%d0%b0%d1%8f

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники