%d0%baаждая обновка была в нашей семье событием. Мне, кажется, я помню все, что в те годы было куплено. Помню, с каким восхищением мы, трое – папа, брат и я – смотрели на нашу маму, когда она примеряла только что купленные белые парусиновые с голубым кантом туфли на низком каблуке – очень модные в те годы. Помню бежевый фланелевый лыжный костюм, сшитый брату в ателье. Это была такая обновка! Событие запечатлели: папа с Вовой съездили в Центр и вместе сфотографировались. Вова в своем лыжном костюме! В нашем семейном альбоме эта фотография оказалась единственной за 30-е годы, на которой полсемьи вместе. Вове на ней лет 14-15.

Баня. Это жизненно важное заведение находилось за Куликовым полем, на улице Чижикова – угол Белинского. Двухэтажное здание с наружной лестницей, занимавшей половину двора. Очередь – во всю длину лестницы. У многих стоящих в руках тазики. Очередь медленно, в течение 2-3 часов, продвигается к цели. Внутри моечного отделения туманный полумрак, лампочка тускло мерцает вверху.

Вдоль стен и по центру – широкие цементные скамьи. На них цинковые тазики. В промежутках между скамьями – краны с горячей и холодной водой. Опять очередь. Пока помоешься, проходит еще один-два часа. Но по возвращению домой, как бело розово сияет лицо в зеркале!

В 30-е годы переулок населял самый разный люд: рабочий с завода Январского восстания, мясник с Привоза, больничная прачка, работница конфетной фабрики, повар с корабля торгового флота, демобилизованный матрос, шофер, вагоновожатая, школьный учитель, ветеринар, колхозники с хозяйства на Чубаевке, инженер, бухгалтер, медсестра. И тут же – бывшая владелица одной из дач и даже лютеранский пастор.

Среди них – украинцы, русские, поляки, болгары, немцы, евреи, молдаване, греки, сербы – обычный для Одессы набор.

У многих в жилах смешанная кровь. Русско-украинская и французско-немецкая, как у моего троюродного брата Олега, или польско-немецкая и болгаро-молдаванская, как у моей подружки Лильки Вещицкой. Каждый из жителей переулка знал «кто есть кто», но не помню, чтобы национальность сильно влияла на взаимоотношения. Это пугало возникало в момент крепкой ссоры, когда ссорящимся хотелось больнее поддеть друг друга: «Ах ты, проклятая молдаванка!» и пр. Однако даже в пылу ссоры еврея не решались обозвать недобрым словом: до войны, антисемитизм официально пресекался. За «жидовская морда» можно было угодить в «участок» и быть оштрафованным. В нашем переулке, не помню, чтобы такое случалось.

А ссорились соседи часто и бурно, но до драки не доходили.

К общению толкали общая бедность и потребность во взаимовыручке: многие жили «от получки и до получки», не дотянув до следующей, бежали за рублем к соседу. А еще к соседу толкало отсутствие развлечений, потребность поговорить «за жисть», выпить и спеть добрую песню. Это было время «до» – до телевизионное, до кафейное («кафе? – о чем вы говорите!»). Кино было – но так просто туда не побежишь – далеко. А вообще-то, до войны в кинотеатрах было интересно. До начала вечерних сеансов играл живой оркестр, выступали певцы, и работал буфет.

Тесней всего мы, дети, общались с семьей «пана» Вещицкого, нашего ближайшего соседа. Полуполяк-полунемец, острослов и выдумщик, он любил общество детей. Своих, дочь Лилю и сына Алика, он любя называл разными забавными именами: «Цини-бани», «сынку-апельсинку». Пел ему: «Сынку-сынку, апельсинку, с апельсинки сок потек».

Было еще у него словечко «цыни-бани» (бог знает, что оно означало). Оно перекочевало и в нашу семью как обращение к нашей любимице, Нерочке, маленькой, умненькой собачке. А затем, непонятно как, перешло и на нашу маму, сократившись до «Бани, Баничка» так и прилипло к ней на всю жизнь. «Как живется тебе, моя Баничка?» — писала я ей издалека, годы, годы спустя. И мои близкие подруги, москвички, знавшие маму еще по Одессе, тоже так её называли: «как поживает твоя Баничка?»

В переулке, особняком, жил только пастор Фогель. А его семья – пасторша и трое их детей пусть сдержанно и настороженно, все же контактировали с нами.

Рута была моей одноклассницей, и я иногда заходила к ним в дом. На стенах их квартиры, помню, в рамках под стеклами висели изречения из Евангелия, написанные готическим шрифтом. Иногда и пастор вел со мной беседы. В памяти сохранилось: он и я ходим по дорожкам у их дачи, и он мне подробно объясняет, почему его добротные немецкие ботинки, ступая по грязи, остаются чистыми.

Редко выходила на люди пани Милевская, бывшая владелица соседней с нашей дачи. После экспроприации дачи, ей оставили две небольшие комнаты, в которых она жила с дочерью и зятем немцем. Сухая, гордая, стройная даже в старости, она иногда гуляла по усадьбе, всем своим видом исключая какую-либо возможность общения с ней.

На нашей даче, в самой дальней комнатушке дома, разместилось семейство болгар. Их было, наверное, пятеро. Старший сын Миша, которого редко звали по имени, чаще «Дрин» (за высокий рост) или «Паровозник» (не знаю почему) был лунатиком. Летом мы спали на свежем воздухе во дворе. Иногда в лунную ночь, проснувшись, я пугалась при виде Мишки, расхаживающего по краю крыши сарая. Он был покладистым, добродушным парнем. Годы спустя его переехал грузовик: он, шофер, помогал другу исправить что-то под кузовом…

%d1%81%d0%bb%d0%b5%d0%b4%d1%83%d1%8e%d1%89%d0%b8%d0%b9%d0%bf%d1%80%d0%b5%d0%b4%d1%8b%d0%b4%d1%83%d1%89%d0%b0%d1%8f

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники