II-й Артиллерийский переулок


%d0%b8з благодатного Завидово в голодную Одессу мы возвращались весной 33-го года. Местом жительства стал нам II-й Артиллерийский переулок.

После нашей светлой избы в Завидово, после простора леса, речки, высоких трав – все, что я, пятилетняя, здесь на новом месте увидела, было для меня унылым, чужим, «не моим».

Мрачная комната папиной тётки, где мы на первых порах остановились. Сам переулок. Наглые мальчишки: им не нравился мой московский выговор, и они пинали меня под зад, приговаривая: «Кацап, за жопу цап».

А голод… Детали забылись. Но один случай занозой засел в памяти на всю мою жизнь.

Ночь. Я просыпаюсь от перешёптывания: это папа вернулся из командировки. Слышу, он шепчет маме: «Надюнько, я проходил около хаты, где мать с голоду съела своих детей».

В жизнь переулка я втянулась скоро. У меня появились подружки, и с ними – игры-забавы. Помню, мы с Лилькой раскачиваемся в ее кресле-качалке и, перевирая слова, неистово горланим революционную песню: «Ряне-буряне (это означает «грянем ура»), лихие «коммунаре», за новую республику, на новые права».

II-й Артиллерийский переулок – это пять дач, пять когда-то единоличных усадеб, а вокруг дач – все огороды и огороды.

С приходом советской власти пять усадебных домов с их парадными и непарадными комнатами, с их кухнями, кладовыми, бельевыми, гардеробными, комнатами для прислуги и пр. были превращены в многосемейные коммуналки. В одном из этих домов-коммуналок, очевидно в бывшей кухне, разместилось наше семейство. С рождением брата Валерия, в 37-м году, нас стало пятеро. В этой комнате, с небольшим перерывом, прошло наше детство. И юность тоже.

В довоенные годы внешний вид дач еще сохранял что-то от своей былой привлекательности. Много разно породных декоративных деревьев. Два огромных дуба (должно быть, ровесники Одессы), участки фруктового сада. Наконец, индивидуальная архитектура самих домов. Но уже заметны ветшание и разрушение: разваливающиеся заборы из камня-ракушечника, кое-где выбитые балюстрады, засохший бассейн. За всё то время ничто не ремонтировалось, не обновлялось. Ничего нового не появилось.

Не было канализации. Раньше, на каждой даче имелась выгребная яма. Позже, её не обновляли – помои выливали прямо на дорогу, отчего она никогда не просыхала. Водопровод – дворовая колонка. Зимой в мороз, вода в ней замерзала, и её приходилось размораживать кипятком.

Не было электричества. Оно появилось лишь после войны, в конце 40-х.

Не было ни радио, ни телефона. В общем, цивилизация обошла переулок стороной.

Своё название – «Артиллерийский» – переулок получил от расположенного вблизи Артиллерийского училища. Построенное ещё до Революции это училище растянулось солидными краснокирпичными корпусами от 3-й станции Большефонтанской дороги до ипподрома на 4-й станции.

Одним концом переулок выходил на Большефонтанскую дорогу. Справа шел парапет, отделявший переулок от бывшей генеральской дачи (в 30-ые годы в ней располагалась саперная часть), а слева, напротив, тянулись огороды. Для жителей переулка в дни непролазной грязи парапет становился единственной сухой тропой во внешний мир.

С противоположного конца переулок переходил в широкую поляну, за которой возвышались корпуса казарм, а дальше – любимое место наших вылазок – зеленая балка (овраг), где тек чистый родник и росли диковинные деревья.

Так, переулок занимал положение «между»: между городским миром (совсем рядом – Артиллерийское училище, чуть дальше – Мукомольный институт) и миром окраинным, где был ничем не занятый простор.

Из городского мира – по Большефонтанской дороге – шли, призывно позванивая, красные трамваи. Я слушала эти поющие звуки: они волновали и тянули куда-то туда, туда…

Там же, с апреля по июнь, проносились полуторки и трёхтонки, до самого верха набитые домашним скарбом. Это зажиточные одесситы из центра города перемещались на дачи Большого Фонтана.

С открытых трамвайных вагонов (они сохранились со времён бельгийской компании) тянуло роскошным запахом «Красной Москвы». И чудилось, будто там, в городе шла своя, загадочно прекрасная, жизнь.

Время от времени по Большефонтанской дороге медленно двигалась похоронная процессия в сторону 20-го славянского кладбища на Люстдорфской дороге.

Иногда я присоединялась к процессии и шла с ними до самого кладбища. Помню, хоронили военного моряка: покрытый ковром кузов грузовика с опущенными бортами, обитый кумачом гроб, запах одеколона и бензина (он меня долго преследовал). Впереди военный оркестр непрерывно играет похоронный марш. На кладбище – прощальные залпы. Рыдают родственники, и я вместе с ними.

Дома меня ждал разнос: «Где ты была всё это время, побегуца? Я молчала. Как я могла рассказать о пережитом. Мне тогда было лет восемь.

Большефонтанская дорога – дорога жизни. Вблизи неё располагались жизненно важные заведения: магазин, школа, поликлиника, почта, чуть дальше баня, кинотеатр.

Трехэтажное здание школы № 74 (оно строилось у нас на глазах) высилось вблизи 2-й станции. Там же рядом – продовольственный магазин. А в поликлинику (если уж очень припечет) и на почту – трамваем на 7-ую станцию.

В город дорога вела к Куликовому полю, Привозу, кинотеатру «Бомонд», бане.

О Привозе тех лет у меня лишь несколько воспоминаний: два ряда низких серых корпусов для рыбы и мяса; торговки у входа в корпус; перед ними – плетеные корзинки с рачками, а в растопыренных руках – низки головастых бычков. Зычными голосами торговки выкрикивают: «Бички, бички, риба!»

Хорошо помню магазин на 2-ой станции. Мы с подружками бегали туда каждый день: вскладчину собирали 11 коп. и бежали купить 100 гр. «подушечек».

Магазин, вытянутое одноэтажное строение, находился прямо на остановке трамвая – шаг из открывшейся двери – и ты уже в дверях магазина.

В тесном зальце «Бакалеи», с наружной стороны прилавка, стояли бочки с повидлом: сливовым, яблочным, даже клюквенным. Рядом – бочка с селедкой. На полках за прилавком: сахар, крупы, конфеты. На полу – канистры с подсолнечным маслом. Такой ассортимент вполне удовлетворял нас с подружками. Были бы только 11 коп. на «подушечки».

В хлебной секции бывал очень вкусный хлеб на «голой печке». Хлеб пеклеванный и неизменный «кирпичик». Еще булочки по 3 коп., тоже очень вкусные.

Помню длинные очереди за хлебом. Чтобы досталось, приходилось вставать в 4 часа утра. Я вставала (мне тогда уже было лет 12). В памяти запечатлелось: раннее утро, длинная очередь перед еще закрытым магазином. А мимо, один за другим, проносятся грузовики. В их открытых кузовах – стояки с крючьями, с которых свисает что-то тяжелое, завернутое в белый шелк. Знающие люди из очереди говорят, что это везут мясные туши. Их погрузят на пароходы и отправят в Германию. Это было летом 39-го года…

За керосином ездили на Привоз или на топливный склад на ул. Чижикова. Керосин нужен был не только для освещения. Летом все готовилось на примусе или керосинке (керогазе), зимой – на плите. Наверное, там же брали и уголь, потому что плиту топили антрацитом. За промтоварами (нитками-иголками) ездили в Центр. За мануфактурой соседи уходили в очереди с вечера. И никогда не было уверенности, что им что-нибудь достанется. Мои родители в очередь не ходили. Папа, помню, говорил, что он скорее наденет рядюгу, что стоять в такой очереди – унизительно для человека. А я в это время пыталась представить себе папу в рядюге, и не смогла.

Помню только один случай нашего с мамой похода в большой промтоварный магазин в центре города. Мне тогда было, наверное, лет семь. Там мама купила мне коричневые ботиночки и зеленое пальто с пелеринкой. Кожаные ботиночки так чудесно пахли: я вынимала их из коробки и с великим удовольствием нюхала.

%d1%81%d0%bb%d0%b5%d0%b4%d1%83%d1%8e%d1%89%d0%b8%d0%b9%d0%bf%d1%80%d0%b5%d0%b4%d1%8b%d0%b4%d1%83%d1%89%d0%b0%d1%8f

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники