РАННЕЕ ДЕТСТВО

%d1%80оддом, в котором я появилась на свет, находился через дорогу от Куликового поля и в двух шагах от дома, в котором мы тогда жили: ул. Канатная, переименованная в ул. Свердлова, дом № 85.

Скажу для тех, кто не знает, – Куликовое поле для Одессы, что Красная площадь для Москвы. Там отмечались важные государственные события, происходили торжественные встречи власти с народом.

На следующий день после моего рождения отмечалось 10-летие Октябрьской революции, и моя мама, еще не совсем оправившись от родов, видела из окна своей палаты, как в небо взлетали фейерверки и гремели залпы салюта, будто, как говорила она, приветствовали ее новорожденную дочку.

На Канатной ул. дом № 85 прошли первые 2,5 года моей жизни. В бельэтаже этого дома наша семья занимала просторную 4-х комнатную квартиру с видом на площадь.

От этих первых лет моей жизни в памяти осталось только одно, но очень острое воспоминание-образ: я в большой белой комнате, стою в белой кроватке, держась за спинку, смотрю в окно напротив. Я плачу, сердце мое разрывается от тоски: за окном промелькнула и исчезла мама, ее зеленая шапочка. И сейчас помню то свое чувство: «мама исчезла навсегда». Мне было тогда (по словам мамы) около двух лет. Я болела. «Большая белая комната» – это больничная палата. Мама приходила меня навестить.

Точно я никогда не знала, почему мы уехали из Одессы, оставили свое удобное, уютное жилье. Вроде бы у отца были неприятности по работе.

Мы отправились в Россию. Места нашего пребывания: Москва – Калинин (Тверь) – Завидово. Там я уже трех-четырех-пятилетняя. В памяти и сейчас живут образы тех живописных мест и образы-отрывки там пережитых событий.

В Москве у нас была только временная остановка. Помню: я стою у окна, где-то на верхнем этаже большого многоэтажного дома. Внизу вижу голый серый квадрат двора.

В Калинине мы прожили некоторое время. Помню: голубые цветы на берегу широкой реки, я у папы на «гиргосках». Мы направляемся к реке. Помню маленький деревянный дом с мезонином. Нам с братом он очень понравился; у родителей, кажется, было намерение его купить, во всяком случае мы так с братом думали.

Помню гостиницу, в которой мы жили в Твери. В номере рядом жили карлицы. Для меня они – мои ровесницы-подружки: я пытаюсь с ними играть. Только помню, они, не отвергая меня, как-то по-взрослому мне улыбаются. Еще я видела, что им трудно было убирать постель, заправлять простыни по углам кровати. Потом мне сказали, что они артистки заезжего цирка.

В нашем семейном альбоме есть фотография: я – на стуле, моя рука на плече стоящего рядом брата. У меня – уверенный взгляд исподлобья, у брата на лице – чуть заметная улыбка. С обратной стороны снимка рукой нашего отца написано: «Калинин, бульвар Радищева, май 1932 г. Вите – 4,5 года». И дальше: «Вита подружилась с фотографом, и он снял их бесплатно».

Потом были переезды по железной дороге. Четко помню – станция. Стоит поезд. Тамбур забит грибниками с лукошками и кузовками. Папа едва успел втиснусь внутрь нас с братом, вещи, маму, а сам повис на подножке. Поезд тронулся, пошел, и я с ужасом услышала крик мамы «Боря!» – папа исчез с подножки, он внизу. Поезд, очевидно, остановился или замедлил ход, потому что в следующее мгновение все мы – мама, я и брат – оказались на платформе. Вокруг разбросаны наши вещи. Почему-то я особенно запомнила рассыпавшийся конструктор брата. Кричит обезумевшая мама: «Отец под колесами!». И вокруг, о чудо! К нам подходит папа – живой! Папу спасло мгновение, миг. Он упал с подножки в тот момент, когда, только начав двигаться, колеса еще не настигли его. Упав, он прижался к полотну между рельсами и оставался в таком положении, пока весь состав не прошел под ним. Тогда он поднялся и подошел к нам.

Ясно вижу, как все мы четверо сидим на пристанционной скамье. Медленно приходим в себя. У мамы все еще синие губы …

Образы «нашего» Завидово вижу так ясно, будто покинула те места совсем недавно. Просторный бревенчатый дом у дороги. Вокруг – высокая трава, крапива. Через дорогу от дома – широкое поле, а с другой стороны дома – ельник и речка рядом. На речке – плотина чуть повыше нашей избы. Всюду зелено и привольно. В лесу, что неподалеку, – ягоды, грибы, белки.

Помню, мы с мамой сидим под елью на опушке и вдруг откуда-то – белка! Я – в восторге. Кричу: «Мама, белка!»

А с плотиной связан один очень драматичный случай, который я, тогда пятилетняя, запомнила во всех деталях. Папа привез мне из Москвы красивую куклу в украинском наряде. Зима. Мы с братом стоим на плотине. Я почему-то снимаю с куклы ее красивый наряд и бросаю раздетую вниз – «она утопленница». На речке – лед, и кукла не тонет, остается лежать на льду. Мой храбрый восьмилетний брат бросается с плотины к берегу, ложится на лед, ползет по льду к кукле и пытается ее достать лыжной палкой, которую прихватил с собой. А дальше я вижу: лед под братом с треском расходится, и брат оказывается в воде. Вижу его меховые варежки и как брат ухватился ими за что-то торчащее из воды. Я кричу, плачу, зову маму. На берегу уже собрались люди. Переполох! Мама стоит на снегу в одних носках, кричит: «Боря!» Зовет папу, который далеко, на молзаводе, ему не слышно. Наконец, брату бросают верёвку – он спасен! Его несут в избу, переодевают, растирают, поят горячим молоком с медом. Мне страшно за брата и очень стыдно за себя, я чувствую свою вину. К счастью, обошлось без воспаления легких. Говорили, что его спасли меховые варежки и бревно, за которое он успел ухватиться. А после, все дети в округе стали звать его: «Утопленник!»

Моя мама, крестьянская душа, успела там в Завидово завести курочек, которые не требовали особого ухода, и даже поросенка. Вижу, как мама в резиновых сапогах достает из-под густой крапивы куриные яйца. Поросенок Федька, который появился у нас в доме сосунком, вначале жил с нами, в нашей большой комнате. Для него было оборудовано местечко у теплой печки.

По утрам он нас с братом будил, тычась по очереди каждому в бок своим влажным пятачком. Он был нашим дружком, партнером по играм. Мы любили, став на четвереньки, возить Федьку по комнате на спине.

Но пришло время, и Федьку закололи. Мы с братом слышали, как из подполья, где это совершалось, нёсся страшный визг. К мясу мы не притронулись – ни я, ни брат. В это время мы уже готовились к возвращению в Одессу. Солонина, сало, смалец очень будут там кстати.

Помню наше возвращение. Мы долго, долго ехали поездом. Меня укачивало, и я почти всю дорогу лежала на полке плашмя, ко всему безучастная.

Потом, уже в Одессе, я часто вспоминала земляничную поляну в лесу, ельник, тихую речку с плавающими на ней утками; большую комнату с письменным столом у окна и себя, произносящую длинную «речь», где каждое второе слово было «Ленин».

Сам городок Завидово я не помню. Скорее всего, я там и не побывала.

%d1%81%d0%bb%d0%b5%d0%b4%d1%83%d1%8e%d1%89%d0%b8%d0%b9%d0%bf%d1%80%d0%b5%d0%b4%d1%8b%d0%b4%d1%83%d1%89%d0%b0%d1%8f

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники